Вальс под гитару

На открытой автобусной остановке нас было двое.

Редкие апрельские сумерки перебивал холодный свет уличного фонаря. Он выхватывал из серой дымки мальчишку лет четырнадцати на вид в черном слегка мешковатом пуховике на вырост и в шерстяной вязаной шапочке по самые глаза. В руках у него была гитара.

Маршрутный автобус подкатил к стоянке. Мальчишка купил билет, небрежно засунул его в боковой карман и поднялся в салон. Я следом. Свободных мест было много, но отчего-то я сел ближе к нему.

— Чего это гитара без струн? — не утерпел я.

Он ответил не сразу. Сначала уложил свое затихшее «музыкальное орудие» на колени, стащил с головы шапочку, освободив белокурые неприбранные вихры, и только потом обстоятельно поведал:

— Ездил в город, думал можно ее починить. В этом году я музыкальную школу по классу баяна заканчиваю, но хочу еще и на гитаре научиться. Чужую брал на неделю, вроде, получалось. Это отцова гитара. Он погиб, когда я еще совсем маленький был. На новую мать денег не дает. Ворчит: «Расти и зарабатывай сам. Я не успеваю за всем одна».

Он задумчиво провел пальцами по грифу, разделенному порожками на лады, и повернул голову в сторону запотевшего окна.

— Выходит, ты настоящий музыкант, раз уже специальную школу заканчиваешь?

— Настоящий — ненастоящий, а в концертах участвую.

— Когда талант есть — дивье! У тебя, по всему чувствуется, — есть.

Похвала не показалась ему наигранной. Он заметно оттаял. Грустно и при том благодарно улыбнулся. Сел ко мне в пол-оборота. Взгляд его лучился добротой.

— А свою «музыкалку» я ведь один раз чуть не бросил…

— Что так?

— Думаю, у всех бывают черные полосы. У меня тогда, в конце школьного года, было все неважно. Выходило много двоек за четверть. Я плохо… очень плохо учился. Не понимал. Принимался зубрить. Не прилипало. То же самое и по баяну: ну, орет училка на меня — хоть ты что… Дома мать исходит на крик — и за двойки, и за баян. Жить не хотелось. Я даже ножик брал, приставлял к руке, но потом думаю…

Встал однажды рано. Первый урок — русский. Домашку не сделал. Блин! Мне двойка выходит. Опять на меня наорут все. Ой… По остальным предметам тоже. Ну, может, там по рисованию «хорошо», наверное. Еще и на баян идти. Господи! Вернусь усталый — уроки делать. Когда же этот день кончится? А он еще и не начался…

Я сижу раздетый, в темноте, кровать разложена, постель теплая; потрогаю сейчас деревянную спинку кровати, этот лак на фанере, эту родную щербинку. И когда ненавистный день пройдет, коснусь снова. Впереди уже будет только желанная ночь.

Пусть между прикосновениями быстро пролетит день.

За этим прикосновением темнота… Хорошо. Это — как награда. Но день не дает дотянуться, отделяет начало от конца. Зачем промежуток между ними?

Чем такой «свет» — лучше всегда «тьма».

Каждое мое утро теперь начиналось одинаково…

В музыкальной школе я тогда учился третий год. Елена Степановна, учительница по баяну, постоянно придиралась, как ни приду. Мне казалось, что она так орет и цепляется только ко мне.

Стол у нее деревянный, чем-то гремучим набит. Когда я играю, она задает постукиванием руки по столу верный ритм, но при этом от злости ударяет по нему так, что в столе все громыхает. Я играю в другом темпе, она стучит изо всех сил, вроде бы подсказывает, хочет помочь, только я все равно сбиваюсь.

Домой каждый раз тащусь в слезах. Приду. Дома никого. Мать еще на работе. Сяду один в темноте — и плачу.

Один раз пришел вот так из школы… Мы как раз новое произведение разучивали. У меня ни в какую не получалось. Притопал и реву себе. Не могу успокоиться. Сам думаю: «И зачем это все надо? Эти «сольфеджио», «интервалы», «гаммы», «мажоры», «миноры» — все. Зач

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.