Война требует правды

Я ушел на фронт в семнадцать, сдав экстерном выпускные экзамены. Хотя совсем недавно был заключен договор Сталина с Гитлером, среди моих друзей и родных никто не сомневался, что война будет. Желание идти защищать Родину было очень распространено среди молодых, да и не только молодых. Мой старший брат, студент истфака МГУ, пошел в ополченскую дивизию и погиб под Москвой. Я просился в артиллерийский полк, пришел к командиру, попросил взять — и он взял. Зачем я ему нужен был? Даже не знаю, наверное, он меня просто пожалел. Моим первым фронтом был Северо-Западный. Нас привезли зимой. Это было начало 42-го года, по-моему, февраль. Морозы жуткие, за сорок. Ехали мы очень долго. Тогда все долго было. Ну, выгрузили нас на станции, и пошли мы пешком. Куда идем, не знаем. Зимняя дорога, впереди прошли тракторы с волокушами (это сбитый из бревен тяжелый треугольник, которым расчищают дорогу). Дали нам по сухарю ржаному и по тонкому ломтику мороженой колбасы. Я ее согревал во рту и помню до сих пор этот мясной вкус от шкурки. Шли мы всю ночь, валенок нам еще не дали, шли в сапогах. На привале развели костер, я снял портянки, стал сушить, вдруг «Подъе-ем! Выходи строиться!», а у меня они еще не просохли. Я к старшине, а он говорит: «Тебя что, война будет ждать?». «Ну и черт с тобой, — говорю, — я же ноги отморожу!». Замотал сухим концом — и не отморозил, не отомстил старшине. Так и прошел мой первый день на войне…

Самым страшным на Северо-Западном фронте был мороз. Бои там по сравнению с другими фронтами шли вялые. Мы окружили 16-ю немецкую армию, но сделать с ней ничего могли, она все время пробивала коридор. Вот и шли бесконечные бои. Обмороженных в ту зиму было больше, чем раненых.

Сейчас, вспоминая те бои, могу сказать, что воевать мы поначалу не умели. Мы учились воевать на войне. У немцев был огромный опыт, а у нас никакого. Командующим нашей армии был генерал Берзарин, который потом командовал армией под Берлином у Жукова. Он впервые на Северо-Западном фронте применил наступление с прожекторами. В районе деревни Ямник мы немцев сразу ослепили, репродукторы заиграли «Интернационал», пехота пошла, танки — их у нас было пять, выкрашенных в белый цвет. Дошли до противотанкового рва, который у нас на картах даже не числился — разведка плохо действовала. Немцы тут же подбили эти танки, пехота залегла на 40-градусном морозе. «Интернационал» играют по радио, а наступление сорвалось. Многие раненые замерзли там на поле. А в сорок пятом под Берлином наступление с прожекторами прошло очень успешно. То есть идея, сама идея, была хорошая, но воевать мы учились прямо на практике ценою солдатских жизней. Это была необычайно тяжелая война. Только такой народ, как наш, мог ее одолеть и не сдаться.

Основным нашим чувством тогда была ненависть к фашистам. Но не обошлось и без сомнений. Ведь до войны мы представить не могли, что произойдет такая трагедия: нам все время говорили, что наша армия сильнее всех. Кстати, армия действительно была хорошая. И командование было хорошим. Взять того же Тухачевского. Да, у него было достаточно грехов, то же подавление Антоновского крестьянского восстания, но он был очень крупный военачальник. Фельдмаршал Гинденбург подарил свою книгу нашему командарму Якиру с надписью «Талантливейшему полководцу». Но лучших из лучших уничтожили в 37-м году. Из пяти маршалов расстреляны были трое. Кто остался? Самые бездарные, Буденный и Ворошилов. Из четырех командармов первого ранга (то есть генералов армии) были арестованы трое. Из двенадцати командармов второго ранга (генерал-полковник по-нынешнему) расстреляны все двенадцать. Армия была обезглавлена — хорошо еще, что уцелел Жуков, что из тюрьмы выпустили Рокоссовского. Танков и самолетов к началу войны у нас было больше, чем у немцев и у всех европейских стран. Но уже к сентябрю 41-го года мы потеряли почти всю авиацию, потому что немецкие летчики, опытнейшие профессионалы, имели налет от 300 до 450 часов, а наши пилоты

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.